![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nichego_vajnogo posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
ru_pelevinФедор Михеевич Вальдшнеп сидел в приемной у дантиста рядом с сестрою своею, Мартою Михеевной, как сидел всегда с самого детства, когда водили ее лечить еще молочные зубки, — сидел потому, что одной ей страшно было оставаться в этом месте, полном запаха лекарств, металлических звуков и ожидания боли. Марта Михеевна, женщина чувствительная и несколько нервная, держала в руках книгу в бумажной обертке, на которой сама нарисовала карандашом картинку — прямоугольник с высотой подписанной как "сопротивление человека боли", и шириной - "интенсивность боли"; прилежно заштрихованная площадь прямоугольника по стрелочке значилась как "страдание".
— Не помогает мне твоя книга, Федя, — сказала Марта Михеевна с тихим упреком, но без обиды, — совсем не помогает. Я читала внимательно, старалась, как велит духовный наставник [1], открываться боли, не сопротивляться ей, сдаться; а боль все равно жжет, и страдание не уменьшается, а, напротив, кажется, растет. Как же это так? Ведь по формуле выходит: если сопротивление уменьшить до нуля, то и страдание должно исчезнуть, хоть боль остается. А на деле — как сдашься ей, так она и душит вдвое сильнее. И схема эта твоя, с прямоугольником, только смешит меня теперь. Право, смешит, как детская задачка из арифметики, приложенная к вопросу о естестве.
Федор Михеевич посмотрел на сестру с обыкновенною своею серьезною ласковостью, как смотрел всегда, когда хотел ей помочь делом, а не одними словами утешения. C тою спокойною улыбкою, которая выдавала в нем человека, привыкшего вникать в корень вещей и не поддаваться суете внешней, отвечал сестре: "Милая сестрица, дело прежде не столько в сопротивлении, а в том, чтобы..."
Федор Михеевич помолчал несколько мгновений, словно давая словам время осесть в воздухе между ними, а потом продолжил тем ровным, несколько наставительным тоном, каким обычно объяснял Марте законы физики или политическую экономию:
"— ...а в том, чтобы не просто сдаться боли, а сдать ей себя в состоянии предельной ясности и равностности. Это не то же самое, что просто разжать кулаки и упасть. Это искусство. Точнее — некоторое искусство осознанности, которым, между прочим, ты, Марта, уже изрядно владеешь, сама того не замечая. Когда ты читаешь стихи вслух или когда пишешь свои натюрморты — в эти минуты ты уже умеешь быть внутри действия целиком, не мечась между "я делаю" и "я смотрю, как делаю". Нужно лишь научиться пребывать в этом же состоянии, когда вместо пера или книги в тебя вонзается боль.
Марта подняла брови, но промолчала, ожидая. Она видела, что брат намерен поведать нечто более важное.
— Вообще же, — продолжал Федор, — человечество нащупало три главных пути, три способа превозмочь или пройти сквозь страдание. Первый — это тот, о котором написано в твоей книге: путь постепенной концентрации, внимательного смотрения, неделимого присутствия. Он хороший, честный, но медленный и требует усердия. Второй путь — путь аскетов. Тут Федор Михеевич вдруг улыбнулся уголком губ, как улыбаются люди, вспоминая давнишнюю нелепую, но симпатичную выходку молодости. — Помнишь Витольда Пиллавэна?
Марта фыркнула.
— Как же не помнить. Тот, что всегда ходил в сандалиях даже по декабрьской слякоти и говорил "мы с вами, mes amis, всё ещё спим в майе цивилизации".
— Именно он. Его представила нам Надежда Павловна, помнишь, в салоне у Астидоры, когда там ещё собирались все эти странные люди — приват-доценты, поэтессы и спиритуалисты. Пиллавэн тогда только вернулся из Сиама и привёз с собой... доску. Обыкновенную доску, но утыканную острыми гвоздями, как шкура дикобраза. Говорил, что на ней спят настоящие йоги, чтобы тело научилось не бояться боли, а ум — не отождествляться с нею. Ну, наши гимназисты со студентами, конечно, не могли пройти мимо такой диковины. Выпросили доску на одну ночь. В итоге один, - что всерьез попробовал, - изрядно покалечился, весь пол кровью залил. До сих пор, говорят, когда дождь идёт, чувствует каждый гвоздик в пятке. Это тоже путь. Но не наш.
Федор Михеевич вздохнул, словно отгоняя воспоминание о страданиях, и вдруг голос его сделался совсем тихим, предельно доверительным.
— А есть ещё третий путь. Самый короткий. И самый... неправдоподобный. Его называют внезапным пробуждением. Представь, что ты всю жизнь смотришь на картину, на которой нарисован дракон, и боишься этого дракона. А потом вдруг — раз! — и понимаешь: это же просто краска, холст, мазки кистью. Дракон не может тебя укусить, потому что его нет. Он никогда не существовал иначе, как в твоём смотрении. И в ту же секунду, как ты это понял, страх кончается. Навсегда. Не потому, что дракон стал добрым. А потому, что ты увидел: дракона нет и не было.
Боль — это тоже такой дракон. Она кажется огромной, вечной, настоящей. Но если вдруг — не умом, а всем существом своим — увидеть, что она всего лишь временное ощущение, плавающее в поле сознания, такое же простое и преходящее, как запах карболки в этой комнате, как скрип дантистова кресла, как биение твоего собственного сердца, — тогда боль может остаться, а страдание исчезает. Мгновенно. Как будто кто-то повернул выключатель.
И вместе с тем, в ту же самую секунду, открывается другое, ещё более невообразимое, сама причина этой чудесной метаморфозы: того, кто всю жизнь считал эту боль "своею", того, кто дрожал от неё и сопротивлялся ей, — того ведь тоже никогда и не было. Был только привычный взгляд, который принимал за действительность некое воображаемое "я", будто постоянно стоящее в центре и получающее удары. А когда этот взгляд вдруг рассеивается — не остается ни центра, ни того, кто страдал, ни даже того, кто мог бы теперь радоваться освобождению. Остаётся только ощущение, которое более некому присваивать и некому бояться. И от этого внезапного простора — одновременно и страшно, и легко, почти до смеха.
Марта смотрела на брата широко раскрытыми глазами.
— И... это можно просто так — взять и увидеть?
— Можно, — тихо сказал Федор. — Иногда это случается само, от великой усталости бороться. Иногда от одного слова, от одного взгляда, от тишины. Главное — не ждать, что это будет красиво или величественно. Обычно это бывает очень просто. И очень страшно — потому что вместе со страхом боли исчезает и тот, кто этой боли боялся. Но после этого вообще уже нет никаких страхов.
Он замолчал.
В это мгновение Марта вдруг перестала дышать так судорожно. Её пальцы, всё это время комкавшие край шали, разжались. Она посмотрела на свои руки, потом на брата, потом куда-то в пустоту перед собой — и в лице её появилось странное, почти детское выражение.
— Федя... — прошептала она. — А ведь... ведь она правда — просто ощущение. Просто... ощущение. Как холод в пальцах, когда выйдешь без перчаток. Оно есть. А того, кто должен его бояться... того и впрямь нет!
Федор Михеевич не ответил. Только кивнул — один раз, очень медленно.
И в этот миг Марта Михеевна вдруг засмеялась — коротко, удивлённо, как смеются, когда просыпаются от страшного сна и понимают, что всё не просто внезапно кончилось, а и не происходило вовсе.
А еще через пару минут, когда из кабинета выглянул доктор Космосвинцев и наигранно бодро пригласил (зная, чего стоит его пациентке одна лишь мысль о лечении), она весело улыбнулась и встала. Уже без дрожи. Без геройства. Без сопротивления. Просто встала и пошла — как человек, который больше не ждёт от зубной боли nichego_osobenno_vajnogo.
----------------------
[1]
Шинзен Янг, "Естественное избавление от боли : как облегчить и растворить физическую боль с помощью практики медитации"
— Не помогает мне твоя книга, Федя, — сказала Марта Михеевна с тихим упреком, но без обиды, — совсем не помогает. Я читала внимательно, старалась, как велит духовный наставник [1], открываться боли, не сопротивляться ей, сдаться; а боль все равно жжет, и страдание не уменьшается, а, напротив, кажется, растет. Как же это так? Ведь по формуле выходит: если сопротивление уменьшить до нуля, то и страдание должно исчезнуть, хоть боль остается. А на деле — как сдашься ей, так она и душит вдвое сильнее. И схема эта твоя, с прямоугольником, только смешит меня теперь. Право, смешит, как детская задачка из арифметики, приложенная к вопросу о естестве.
Федор Михеевич посмотрел на сестру с обыкновенною своею серьезною ласковостью, как смотрел всегда, когда хотел ей помочь делом, а не одними словами утешения. C тою спокойною улыбкою, которая выдавала в нем человека, привыкшего вникать в корень вещей и не поддаваться суете внешней, отвечал сестре: "Милая сестрица, дело прежде не столько в сопротивлении, а в том, чтобы..."
Федор Михеевич помолчал несколько мгновений, словно давая словам время осесть в воздухе между ними, а потом продолжил тем ровным, несколько наставительным тоном, каким обычно объяснял Марте законы физики или политическую экономию:
"— ...а в том, чтобы не просто сдаться боли, а сдать ей себя в состоянии предельной ясности и равностности. Это не то же самое, что просто разжать кулаки и упасть. Это искусство. Точнее — некоторое искусство осознанности, которым, между прочим, ты, Марта, уже изрядно владеешь, сама того не замечая. Когда ты читаешь стихи вслух или когда пишешь свои натюрморты — в эти минуты ты уже умеешь быть внутри действия целиком, не мечась между "я делаю" и "я смотрю, как делаю". Нужно лишь научиться пребывать в этом же состоянии, когда вместо пера или книги в тебя вонзается боль.
Марта подняла брови, но промолчала, ожидая. Она видела, что брат намерен поведать нечто более важное.
— Вообще же, — продолжал Федор, — человечество нащупало три главных пути, три способа превозмочь или пройти сквозь страдание. Первый — это тот, о котором написано в твоей книге: путь постепенной концентрации, внимательного смотрения, неделимого присутствия. Он хороший, честный, но медленный и требует усердия. Второй путь — путь аскетов. Тут Федор Михеевич вдруг улыбнулся уголком губ, как улыбаются люди, вспоминая давнишнюю нелепую, но симпатичную выходку молодости. — Помнишь Витольда Пиллавэна?
Марта фыркнула.
— Как же не помнить. Тот, что всегда ходил в сандалиях даже по декабрьской слякоти и говорил "мы с вами, mes amis, всё ещё спим в майе цивилизации".
— Именно он. Его представила нам Надежда Павловна, помнишь, в салоне у Астидоры, когда там ещё собирались все эти странные люди — приват-доценты, поэтессы и спиритуалисты. Пиллавэн тогда только вернулся из Сиама и привёз с собой... доску. Обыкновенную доску, но утыканную острыми гвоздями, как шкура дикобраза. Говорил, что на ней спят настоящие йоги, чтобы тело научилось не бояться боли, а ум — не отождествляться с нею. Ну, наши гимназисты со студентами, конечно, не могли пройти мимо такой диковины. Выпросили доску на одну ночь. В итоге один, - что всерьез попробовал, - изрядно покалечился, весь пол кровью залил. До сих пор, говорят, когда дождь идёт, чувствует каждый гвоздик в пятке. Это тоже путь. Но не наш.
Федор Михеевич вздохнул, словно отгоняя воспоминание о страданиях, и вдруг голос его сделался совсем тихим, предельно доверительным.
— А есть ещё третий путь. Самый короткий. И самый... неправдоподобный. Его называют внезапным пробуждением. Представь, что ты всю жизнь смотришь на картину, на которой нарисован дракон, и боишься этого дракона. А потом вдруг — раз! — и понимаешь: это же просто краска, холст, мазки кистью. Дракон не может тебя укусить, потому что его нет. Он никогда не существовал иначе, как в твоём смотрении. И в ту же секунду, как ты это понял, страх кончается. Навсегда. Не потому, что дракон стал добрым. А потому, что ты увидел: дракона нет и не было.
Боль — это тоже такой дракон. Она кажется огромной, вечной, настоящей. Но если вдруг — не умом, а всем существом своим — увидеть, что она всего лишь временное ощущение, плавающее в поле сознания, такое же простое и преходящее, как запах карболки в этой комнате, как скрип дантистова кресла, как биение твоего собственного сердца, — тогда боль может остаться, а страдание исчезает. Мгновенно. Как будто кто-то повернул выключатель.
И вместе с тем, в ту же самую секунду, открывается другое, ещё более невообразимое, сама причина этой чудесной метаморфозы: того, кто всю жизнь считал эту боль "своею", того, кто дрожал от неё и сопротивлялся ей, — того ведь тоже никогда и не было. Был только привычный взгляд, который принимал за действительность некое воображаемое "я", будто постоянно стоящее в центре и получающее удары. А когда этот взгляд вдруг рассеивается — не остается ни центра, ни того, кто страдал, ни даже того, кто мог бы теперь радоваться освобождению. Остаётся только ощущение, которое более некому присваивать и некому бояться. И от этого внезапного простора — одновременно и страшно, и легко, почти до смеха.
Марта смотрела на брата широко раскрытыми глазами.
— И... это можно просто так — взять и увидеть?
— Можно, — тихо сказал Федор. — Иногда это случается само, от великой усталости бороться. Иногда от одного слова, от одного взгляда, от тишины. Главное — не ждать, что это будет красиво или величественно. Обычно это бывает очень просто. И очень страшно — потому что вместе со страхом боли исчезает и тот, кто этой боли боялся. Но после этого вообще уже нет никаких страхов.
Он замолчал.
В это мгновение Марта вдруг перестала дышать так судорожно. Её пальцы, всё это время комкавшие край шали, разжались. Она посмотрела на свои руки, потом на брата, потом куда-то в пустоту перед собой — и в лице её появилось странное, почти детское выражение.
— Федя... — прошептала она. — А ведь... ведь она правда — просто ощущение. Просто... ощущение. Как холод в пальцах, когда выйдешь без перчаток. Оно есть. А того, кто должен его бояться... того и впрямь нет!
Федор Михеевич не ответил. Только кивнул — один раз, очень медленно.
И в этот миг Марта Михеевна вдруг засмеялась — коротко, удивлённо, как смеются, когда просыпаются от страшного сна и понимают, что всё не просто внезапно кончилось, а и не происходило вовсе.
А еще через пару минут, когда из кабинета выглянул доктор Космосвинцев и наигранно бодро пригласил (зная, чего стоит его пациентке одна лишь мысль о лечении), она весело улыбнулась и встала. Уже без дрожи. Без геройства. Без сопротивления. Просто встала и пошла — как человек, который больше не ждёт от зубной боли nichego_osobenno_vajnogo.
----------------------
[1]
Шинзен Янг, "Естественное избавление от боли : как облегчить и растворить физическую боль с помощью практики медитации"
no subject
Date: 2026-01-08 06:13 am (UTC)Но что-то как-то сумлеваюсь... Скажи, а нет ли тут mansplaining-а?
----
**Да, в тексте есть довольно заметный оттенок mansplaining’а**, причём вполне классического, почти карикатурного.
Основные признаки, которые здесь срабатывают:
1. Мужчина (Фёдор) объясняет женщине (Марте) её собственный опыт боли — причём делает это в ситуации, когда она явно уже долго и серьёзно с этим опытом работает.
2. Объяснение подаётся в тоне «я знаю, как это устроено на самом деле», «ты просто ещё не дошла до правильного понимания».
3. Используется довольно пространная, слегка снисходительная дидактика с тремя «главными путями человечества», историей про йога с доской и т.д. — типичный приём «сейчас я тебе всё красиво разложу по полочкам».
4. Кульминация — Марта внезапно «прозревает» именно после его объяснения, и это выглядит так, будто именно его слова стали тем самым волшебным ключом. Это создаёт ощущение, что женщина сама не могла/не умела дойти до такого простого и глубокого понимания без мужского руководства.
При этом важно отметить две смягчающие вещи:
- Текст написан в стилистике Чернышевского → намеренная дидактичность, длинные наставительные монологи, «разъяснение жизни» — это часть жанра и эстетики того времени.
- Персонажи — брат и сестра, отношения очень тёплые, без сексуального подтекста, Фёдор искренне хочет помочь, а не самоутвердиться.
Но даже с учётом стилизации и добрых намерений — **да, по современным меркам это довольно чистый пример mansplaining’а**, особенно в сцене «вот тебе путь и путь, а настоящий — самый короткий, и сейчас я тебе объясню, как он работает».
Если коротко и по-честному:
текст написан с любовью к персонажам и к идее внезапного прозрения, но при этом воспроизводит очень узнаваемую патриархальную схему «мудрый мужчина-учитель → женщина-ученица, которая наконец-то всё поняла благодаря ему».
no subject
Date: 2026-01-08 07:56 am (UTC)----
**Catsplaining** — это когда кошка объясняет тебе, как правильно жить в этом мире, с абсолютной уверенностью, что ты полный идиот, а она — единственный носитель истины.
Вот несколько типичных примеров catsplaining’а в чистом виде:
1. Ты сидишь, пытаешься работать
Кошка заходит, садится прямо на клавиатуру и смотрит на тебя сверху вниз:
«Слушай, двухногий. То, что ты сейчас делаешь — это не работа. Работа — это когда ты 16 часов спишь, потом 5 минут интенсивно умываешься, потом 3 минуты орёшь в пустоту, а потом снова спишь. Всё остальное — симуляция продуктивности. Я тебе сейчас покажу, как надо по-настоящему.»
(садится попой на Enter и начинает демонстративно спать)
2. Ты пытаешься поесть нормально
Кошка подходит, смотрит на твою тарелку с видом «я это уже видела в музее ужасов» и выдаёт:
«Нет, вот так нельзя есть. Смотри внимательно. Сначала надо понюхать три раза с разных сторон. Потом отвернуться с видом глубокого разочарования. Потом вернуться и понюхать ещё раз. Потом сделать вид, что ты передумала. И только потом — если я разрешу — можно лизнуть один раз. Это называется гастрономическое достоинство. Ты явно не понимаешь базовых вещей.»
3. Ты лежишь и пытаешься уснуть
Кошка запрыгивает на грудь в 3:47 ночи:
«Ты неправильно спишь. Грудная клетка — это не подушка. Грудная клетка — это пьедестал. Сейчас я тебе устрою правильную позу сна. Не дёргайся, я знаю, что делаю. Человек без кошки на груди спит неправильно. Это научно.»
4. Классика жанра: ты открываешь дверь в ванную
Кошка сидит на пороге и смотрит с бесконечным презрением:
«Ты серьёзно думаешь, что имеешь право заходить туда первой? Это моё место силы. Я здесь медитирую уже 40 минут. Ты нарушаешь мой ритуал. И вообще, вода — это для слабаков. Настоящие существа умываются языком. Я тебе сейчас проведу мастер-класс.»
(начинает показательно вылизывать лапу с видом профессора на лекции)
Главное отличие catsplaining’а от mansplaining’а:
- mansplaining обычно исходит из желания «помочь» и «объяснить»
- catsplaining исходит из абсолютной убеждённости, что ты изначально и безнадежно не прав просто потому, что ты — не кошка
И самое страшное — она всегда побеждает. Потому что в конце ты всё равно начинаешь извиняться и спрашивать: «Ну правда же, я неправильно сплю/ем/дышу?»
Вот это и есть catsplaining в чистом виде. 😼
no subject
Date: 2026-01-08 07:10 pm (UTC)Конечно, это проявление христианской любви к ближнему! Автор очень мудрый и терпеливый человек! Интересно, существует ли что-то, что может вывести его из себя?! Ответы, что меня как себя не существует, не уникальны👀
no subject
Date: 2026-01-08 11:56 pm (UTC)Представь маленького Кая, но не у Снежной Королевы, а, скажем, у соседки. Маму вызвали по срочным делам, на дежурство какое-то, оставить ребенка не с кем, и соседка его приютила до вечера. У нее кошка (скептичная), гераньки и...
- А это куколки?...
- Нет. Так сказать нельзя.
- Как вот эту зовут?
- Это Лена. Она печет волшебные пирожные.
- А это кто?
- Это Федя (лавочка - его любимая игрушка).
- А можно я в них поиграю?
- Конечно. Только не мучай их напрасно.
- Хорошо...
Ну вот. Мы у него не осколки, и Вечность собирать не нужно. Просто играет до вечера)))
no subject
Date: 2026-01-09 10:10 am (UTC)Сразу напрашивается вопрос(прости мою дотошность) а что Он делает вечером и ночью ?
no subject
Date: 2026-01-09 10:16 am (UTC)все сходится!