Грифоны охраняют лиру
Jan. 11th, 2026 08:59 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nichego_vajnogo posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
ru_pelevinЧто бы такое почитать [после Синистры, чтобы интересно]...
Сперва хотел подать книгу лично, запросто, ну, может, с парой особо приглянувшихся цитат. Лапидарно, без углубления. Но читал уже довольно давно, и к тому же, откровенно признаюсь, не тяну я на литературного критика(. Слабоват багаж... Наших же критиков и в дворники бы не нанял, - для оценки пригодности тут и багаж не надобен.
В итоге обратился к Черному Зеркалу (точнее - к Черному Сатурну).
Оно всех этих колумнистов слегонца осалатит, переварит, ферментирует, викифицирует и, глядишь, что-то да расскажет. :). И будет не просто спойлер как освоенная техника школьных изложений :(.
NB Хотя, впоследствии я проверил его продукцию другим сатурном, глюки наверняка остались. Но тем-то и интересней!
Найди, так сказать, свой глюк. И прозрей.
Одно отмечу. Агафон Шарумкин всеми сатурнами был явно отождествлен с Пелевиным. Так!
Привет. Расскажи о книге «Грифоны охраняют лиру» Александра Соболева
----
«Грифоны охраняют лиру» Александра Соболева — довольно необычная и изящная вещь.
Это дебютный роман филолога (специалиста по Серебряному веку), текст буквально пропитан литературными аллюзиями, стилизациями и игрой с русской прозой первой половины XX века (Набоков, Булгаков, и многие другие незаметно подмигивают со страниц).
Сюжет вроде бы простой — молодой Никодим узнаёт, что его отец на самом деле знаменитый (и таинственно исчезнувший) писатель Агафон Шарумкин, и отправляется на его поиски. Но действие происходит в альтернативной России 1950-х, где белые победили в Гражданской, большевики сидят в Латвии, Второй мировой не было, а страна так и осталась примерно в духе 1916 года — с сословиями, старыми спорами и характерным укладом.
Книга постепенно превращается в очень хитрую литературную головоломку с метафикшн-элементами, лакунами, ложными следами и неожиданно странным финалом. Многие называют её «романом для тех, кто любит читать внимательно и с карандашом».
----
Ты сказал "Набоков, Булгаков и многие другие". Раскукожь по возможности
----
Конечно, давай разберёмся подробнее с этими литературными аллюзиями и влияниями в "Грифонах охраняют лиру". Книга Соболева — это настоящий филологический праздник, где автор, будучи специалистом по Серебряному веку, щедро рассыпает отсылки к русской (и не только) литературе. Я опираюсь на рецензии и анализы, где это разбирается, и выделю ключевые моменты по твоему списку, плюс добавлю других авторов, которые там явно или неявно проступают. Я структурирую для ясности: сначала перечисленные тобой, потом другие.
### Владимир Набоков
Влияние Набокова здесь самое заметное и многогранное — многие рецензенты называют роман "оммажем" или даже "палимпсестом" над его произведениями. Соболев играет с набоковской стилистикой: изысканной, ироничной, литературоцентричной прозой, где текст полон игр с языком, ассоциациями и метафикшн-элементами (когда герои осознают себя частью книги). Конкретные аллюзии:
- **"Дар"**: Поиски Никодимом отца — это прямая параллель с поиском Федором Годуновым-Чердынцевым своего отца. Есть пародийные сцены, где герой "вычитывает" реальность, как в набоковском романе. Финал с метафикшн-поворотом тоже оттуда.
- **"Ада, или Ардор"**: Разделение мира на альтернативные реальности (Эстотия и Тартария у Набокова) перекликается с альтернативной Россией Соболева. Плюс эмигрантская тоска, как у Кинбота из "Бледного огня".
- **"Истинная жизнь Себастьяна Найта"**: Роман как посмертное существование автора в литературе — Шарумкин (отец Никодима) "живёт" через свои тексты. Есть "летейская библиотека", где литература побеждает смерть. Поиски отца — как поиски сводного брата у Набокова.
- **"Защита Лужина"**: Мотивы шахмат (лужинские), погони за "Зайцем" (игровой элемент), перевод "Алисы-Ани" (намёк на Льюиса Кэрролла через Набокова). Саркастичный юмор, энтомологические сравнения (но не с бабочками, а с другими насекомыми).
- Общий стиль: Набоковская ирония, детализация ощущений, фрактальные фразы — всё это делает текст "игрушечным" и ирреальным.
В общем, если ты фанат Набокова, то "Грифоны" — это как его "русский" вариант, но с большим уклоном в филологию.
### Михаил Булгаков
Булгаков здесь проявляется в "чертовщине" и фантасмагорических элементах — Соболев берёт его приём смешения реальности с мистикой, но адаптирует под альтернативную историю. Конкретно:
- Сцены вроде вручения премии имени "отрезанной головы", спиритического сеанса или ведьмовского ритуала в деревне — это чистая булгаковская фантастика, как в "Мастере и Маргарите" (бал у Воланда, сеансы чёрной магии). Герой едва не становится жертвой, что добавляет сатиры на литературную тусовку.
- Традиция "затейливой словесной вязи" русской литературы: Булгаков (вместе с Гоголем) как предтеча декоративной прозы, где язык сам по себе — герой. У Соболева огромные абзацы (по 1,5–2 страницы) с интегрированными диалогами напоминают булгаковский поток сознания.
- Общая атмосфера: Ирония над обществом, где мистика переплетается с бытом, — как в "Собачьем сердце" или "Театральном романе".
Влияние не доминирующее, но оно добавляет "русскости" и сатиры.
### И многие другие
Книга — сплошной интертекст, где аллюзии на других авторов создают "филологический пир". Вот ключевые:
- **Николай Гоголь**: Традиция словесной вязи и фантастики — гоголевские мотивы в "чертовщине" и сатире на общество (как в "Мёртвых душах" или "Ревизоре"). Аллюзии на русскую драму, включая Гоголя.
- **Александр Грин**: В традиции затейливой прозы, романтическая альтернатива реальности (как в "Алых парусах"), но с мистикой.
- **Василий Аксёнов**: "Остров Крым" — параллель с альтернативной Россией без революции.
- **Андрей Лазарчук**: "Транквилиум" — влияние на sci-fi элементы в альтернативной истории.
- **Марина Степнова**: "Сад" — стилистические параллели в декоративной прозе.
- **Фёдор Сологуб**: Словесная вязь, декадентские мотивы.
- **Ефим Крыжановский**: Источники вдохновения в сюжетах рассказов Шарумкина.
- **Боэций**: Философская идея "подобие стремится к подобию" в контексте почитателей автора.
- **Оскар Уайльд**: Идея, что жизнь подражает искусству.
- **Хорхе Луис Борхес**: Роман как бесконечное примечание (ad infinitum), борхесианские лабиринты текстов.
- **Виктор Пелевин**: Шарумкин как нелюдимый автор, скрывающийся от мира (намёк на Пелевина).
- Плюс общие отсылки: К Льюису Кэрроллу (через Набокова), Николаю Федорову (воскрешение через детализацию), Пушкину и Гоголю в драматических аллюзиях.
В целом, эти аллюзии не просто "пасхалки", а часть структуры: книга требует внимательного чтения, чтобы выловить все нити.
----
На кого из исторических или современных вымышленных или реальных лиц может быть похож (с кого может быть списан) Шарумкин?
----
Конечно, давай разберёмся с Агафоном Шарумкиным — это один из самых загадочных персонажей в "Грифонах". Автор, Александр Соболев, в интервью подчёркивает, что в книге нет прямых прототипов для героев: он берёт лишь отдельные черты от реальных людей или вымышленных фигур, а остальное — плод воображения. Тем не менее, на основе рецензий, анализов и самого текста романа можно выделить несколько параллелей. Я опираюсь на литературные отсылки, биографические совпадения и интертекстуальные намёки. Разделю на реальных и вымышленных/исторических, чтобы было clearer.
### Реальные лица (современные или исторические писатели)
Шарумкин — культовый, скандальный прозаик, нелюдимый, исчезнувший бесследно, с эксцентричными взглядами и текстами, полными видений и метафор. Вот кто мог послужить источником вдохновения:
- **Владимир Набоков**: Самое сильное сходство. Шарумкин высокий, избегает интервью и публичности, как Набоков в эмиграции. Его проза с изысканными, "декоративными" описаниями (видения лошади вокруг молотильной машины) перекликается с набоковским стилем — сложным, игровым, с метафикшн-элементами. Плюс, тема "посмертного существования" через тексты, как в набоковских романах. Рецензенты отмечают, что весь роман Соболева написан "набоковским языком", так что Шарумкин — это как alter ego Набокова в альтернативной России.
- **Виктор Пелевин**: Нелюдимый затворник, скрывающийся от мира, — прямая параллель. Пелевин тоже редко появляется на публике, не даёт интервью, а его книги полны философских и мистических видений (как у Шарумкина). В рецензиях Шарумкина прямо называют "нелюдимым, как Пелевин". Это современный намёк на "культового" автора, чья биография окутана тайной.
- **Артур Хоминский**: Менее известный, но реальный русский абсурдист XX века, жертва соцреализма (не мог публиковаться, дата смерти неизвестна). Шарумкин тоже "исчез бесследно", как многие забытые литераторы той эпохи, репрессированные или маргинализированные. Это скорее общий типаж "потерянного" писателя Серебряного века или эмиграции.
Другие возможные черты: от эмигрантов вроде Ивана Бунина (скандальная репутация, тоска по "старой" России) или Джерома Сэлинджера (затворничество после славы), но это уже спекуляции, без прямых подтверждений в анализах.
### Вымышленные или мифические/литературные фигуры
Шарумкин часто трактуется как архетип "отсутствующего отца" или "таинственного творца", с отсылками к классике:
- **Одиссей (из "Одиссеи" Гомера)**: Классический прототип "исчезнувшего отца", которого ищет сын (Телемах). В романе Никодим — это Телемах, а Шарумкин — Одиссей, чьи следы теряются в мистике и приключениях. Рецензенты подчёркивают эту параллель: поиски оборачиваются эпосом с интригами и "слежкой" множества глаз.
- **Себастьян Найт (из "Истинной жизни Себастьяна Найта" Набокова)**: Вымышленный писатель, "живущий" через свои тексты после смерти/исчезновения. Шарумкин тоже существует mainly через свои рассказы и романы, а поиски — это "вычитывание" его жизни из литературы. Это метафикшн-отсылка, подчёркивающая, что Шарумкин "списан" с набоковских alter ego.
В целом, Шарумкин — это синтез: не копия кого-то одного, а коллаж из черт затворников, эмигрантов и мифических отцов.
Цитаты, впрочем, я все же присмотрел. Одну. Про Зайца.
Единственный друг Шарумкина! Этакий Гиреев из Расторгуева. Ну и т.д.
Вот и возможность оценить стиль.
На правах добросовестного, пусть и не точечного цитирования..
— «А у кого бы еще спросить?» — «У Зайца». Никодиму показалось, что он ослышался или что собеседник его вновь погрузился в тот недружелюбный настрой, с которым встретил его пару часов назад. Впрочем, недоумение разъяснилось почти мгновенно — речь шла о старинном отцовском знакомом, которого Краснокутский считал даже единственным его истинным другом, — Святославе Залковиче Зайце, балканце по происхождению, архивной крысе по профессии и бирюке по свойствам души. Был он в той же степени, что Шарумкин, склочен и нелюдим, так что быстрое и давнее их схождение хотя и объяснимо, но одновременно с этим и удивительно: приятельствовали они, кажется, с незапамятных времен их общей юности (равным образом, впрочем, теряющейся в тумане), хотя встречались, по словам Краснокутского, чуть ли не раз в несколько лет, проводя случайный вечер в почти безмолвной беседе, то есть, говоря прямо, тихо напиваясь из пузатой бутылки кальвадоса (до которого оба были большие охотники) в темном углу «Кунжутной жути» (которая в те давние времена называлась «Опять опята»). Жил он, по слухам, бобылем на каком-то подмосковном отшибе, чуть ли не в избе, появлялся в городе лишь ради визитов в архивы, где хотя и уважался за ученость, но встречаем был недружелюбно из-за скверного характера. Несколько лет назад, когда государство, повинуясь вдруг каким-то внутренним инстинктам, обратилось к ревизии собственного прошлого и начало историков, бывших до того в загоне, привечать и приголубливать, Заяц был обласкан одним из первых, после чего, полностью подтверждая свою репутацию, озлился, покусал, по выражению Краснокутского, руку, которая пыталась его покормить, и замкнулся еще более, выйдя в отставку из археологического института, где вел свой знаменитый курс «Между строк», расторг договор на издание монографии «Оборот и изнанка», сложил с себя полномочия члена всех ученых обществ, в которых состоял, и уединился у себя в вотчине.
Государство, будучи по складу характера существом женского пола, пуще всего было раздражено тем, что его дары оказались отвергнуты («как будто он покусал не руку, а вымя», по словам Краснокутского), добавив к добровольной аскезе Зайца кое-что и от себя — был он не то лишен какой-то пенсии, на которую имел право, не то от его наследных, не бог весть каких масштабных владений был по суду оттяпан какой-то, может быть, и не существенный внешне, но психологически болезненный кусок. Как это обычно бывает, Зайца в качестве пострадавшего от официальных властей попытались пригреть прогрессисты, до того державшиеся с ним неприязненно: паутинные ткани и цветные стеклышки его разысканий были столь же далеки от их угрюмой историософии «Россия — страна тысячелетнего рабства и ничего более», как от государственной бравурной розовощекой пропаганды. На их распахнутые объятия, попахивающие, впрочем, застарелым потом, он отреагировал сперва обычным для себя образом, а именно (фигурально выражаясь) свернулся в клубок и притворился дохлым, но вскоре ожил и настороженно принюхался. С тех пор он не то чтобы вступил с ними в коалицию, но как-то исподволь стал считаться одним из сочувствующих освободительному движению. Проявив несвойственную им осторожность, прогрессисты не спешили использовать его имя, но старались окутать его почтительной заботой, искусно подогревая свежее еще чувство обиды. На предложение вести колонку в оппозиционной газете или выступать («тема любая, абсолютно по вашему выбору») на их собственной радиостанции он ответил вежливым, хотя и решительным отказом, но, тоскуя по ораторским впрыскам дофамина, согласился время от времени читать лекции в так называемых народных клубах. Первая из них, посвященная выявлению и изгнанию колдуна в архангельской деревне XVII века, была встречена аудиторией невежливым недоумением (простые души, привыкшие, что Россия здесь должна проклинаться и позориться со второго слова, долго не могли взять в толк, что такое несет этот витиеватый господин). Зато к следующей, о которой пришлось уславливаться долго и особо, коноводы приготовились, наполнив зал партийной клакой, поднаторевшей на диспутах и устроившей ошеломленному Зайцу овацию, подобия которой он не видал и в родном институте. Ныне в издательстве, которое молва накрепко связывала с запрещенной компартией (что косвенным образом подтверждалось обилием встававших на его защиту высокооплачиваемых адвокатов, вертких и скользких, как угри в сюртуках), напечатана была его очередная, первая после долгого перерыва, монография «Схедограф», за которую ему завтра, торжествующе закончил Краснокутский, будут вручать премию. Именно там Никодиму и должен был представиться единственный шанс познакомиться с Зайцем и его опросить — ибо, несмотря на все его внешнее потепление, пробиться к нему другим способом будет несопоставимо труднее. «А как попасть на вручение?» — спросил Никодим, которому сразу представилось что-то вроде красно-бархатной лестницы в Каннах, по которой под аплодисменты прыгает со ступеньки на ступеньку крупный белый грызун с розоватыми ушами. — «Я тебя проведу. Заезжай за мной около четырех». На том и порешили.
Единственный недостаток у Соболева отметил. Косячок. Слишком развернутые однородные перечисления.
Или с кем-то его спутал. Или это вообще не баг, а фича.
Отдельно интересный портрет Зайца (от другого Черного Зеркала)
Сперва хотел подать книгу лично, запросто, ну, может, с парой особо приглянувшихся цитат. Лапидарно, без углубления. Но читал уже довольно давно, и к тому же, откровенно признаюсь, не тяну я на литературного критика(. Слабоват багаж... Наших же критиков и в дворники бы не нанял, - для оценки пригодности тут и багаж не надобен.
В итоге обратился к Черному Зеркалу (точнее - к Черному Сатурну).
Оно всех этих колумнистов слегонца осалатит, переварит, ферментирует, викифицирует и, глядишь, что-то да расскажет. :). И будет не просто спойлер как освоенная техника школьных изложений :(.
NB Хотя, впоследствии я проверил его продукцию другим сатурном, глюки наверняка остались. Но тем-то и интересней!
Найди, так сказать, свой глюк. И прозрей.
Одно отмечу. Агафон Шарумкин всеми сатурнами был явно отождествлен с Пелевиным. Так!
Привет. Расскажи о книге «Грифоны охраняют лиру» Александра Соболева
----
«Грифоны охраняют лиру» Александра Соболева — довольно необычная и изящная вещь.
Это дебютный роман филолога (специалиста по Серебряному веку), текст буквально пропитан литературными аллюзиями, стилизациями и игрой с русской прозой первой половины XX века (Набоков, Булгаков, и многие другие незаметно подмигивают со страниц).
Сюжет вроде бы простой — молодой Никодим узнаёт, что его отец на самом деле знаменитый (и таинственно исчезнувший) писатель Агафон Шарумкин, и отправляется на его поиски. Но действие происходит в альтернативной России 1950-х, где белые победили в Гражданской, большевики сидят в Латвии, Второй мировой не было, а страна так и осталась примерно в духе 1916 года — с сословиями, старыми спорами и характерным укладом.
Книга постепенно превращается в очень хитрую литературную головоломку с метафикшн-элементами, лакунами, ложными следами и неожиданно странным финалом. Многие называют её «романом для тех, кто любит читать внимательно и с карандашом».
----
Ты сказал "Набоков, Булгаков и многие другие". Раскукожь по возможности
----
Конечно, давай разберёмся подробнее с этими литературными аллюзиями и влияниями в "Грифонах охраняют лиру". Книга Соболева — это настоящий филологический праздник, где автор, будучи специалистом по Серебряному веку, щедро рассыпает отсылки к русской (и не только) литературе. Я опираюсь на рецензии и анализы, где это разбирается, и выделю ключевые моменты по твоему списку, плюс добавлю других авторов, которые там явно или неявно проступают. Я структурирую для ясности: сначала перечисленные тобой, потом другие.
### Владимир Набоков
Влияние Набокова здесь самое заметное и многогранное — многие рецензенты называют роман "оммажем" или даже "палимпсестом" над его произведениями. Соболев играет с набоковской стилистикой: изысканной, ироничной, литературоцентричной прозой, где текст полон игр с языком, ассоциациями и метафикшн-элементами (когда герои осознают себя частью книги). Конкретные аллюзии:
- **"Дар"**: Поиски Никодимом отца — это прямая параллель с поиском Федором Годуновым-Чердынцевым своего отца. Есть пародийные сцены, где герой "вычитывает" реальность, как в набоковском романе. Финал с метафикшн-поворотом тоже оттуда.
- **"Ада, или Ардор"**: Разделение мира на альтернативные реальности (Эстотия и Тартария у Набокова) перекликается с альтернативной Россией Соболева. Плюс эмигрантская тоска, как у Кинбота из "Бледного огня".
- **"Истинная жизнь Себастьяна Найта"**: Роман как посмертное существование автора в литературе — Шарумкин (отец Никодима) "живёт" через свои тексты. Есть "летейская библиотека", где литература побеждает смерть. Поиски отца — как поиски сводного брата у Набокова.
- **"Защита Лужина"**: Мотивы шахмат (лужинские), погони за "Зайцем" (игровой элемент), перевод "Алисы-Ани" (намёк на Льюиса Кэрролла через Набокова). Саркастичный юмор, энтомологические сравнения (но не с бабочками, а с другими насекомыми).
- Общий стиль: Набоковская ирония, детализация ощущений, фрактальные фразы — всё это делает текст "игрушечным" и ирреальным.
В общем, если ты фанат Набокова, то "Грифоны" — это как его "русский" вариант, но с большим уклоном в филологию.
### Михаил Булгаков
Булгаков здесь проявляется в "чертовщине" и фантасмагорических элементах — Соболев берёт его приём смешения реальности с мистикой, но адаптирует под альтернативную историю. Конкретно:
- Сцены вроде вручения премии имени "отрезанной головы", спиритического сеанса или ведьмовского ритуала в деревне — это чистая булгаковская фантастика, как в "Мастере и Маргарите" (бал у Воланда, сеансы чёрной магии). Герой едва не становится жертвой, что добавляет сатиры на литературную тусовку.
- Традиция "затейливой словесной вязи" русской литературы: Булгаков (вместе с Гоголем) как предтеча декоративной прозы, где язык сам по себе — герой. У Соболева огромные абзацы (по 1,5–2 страницы) с интегрированными диалогами напоминают булгаковский поток сознания.
- Общая атмосфера: Ирония над обществом, где мистика переплетается с бытом, — как в "Собачьем сердце" или "Театральном романе".
Влияние не доминирующее, но оно добавляет "русскости" и сатиры.
### И многие другие
Книга — сплошной интертекст, где аллюзии на других авторов создают "филологический пир". Вот ключевые:
- **Николай Гоголь**: Традиция словесной вязи и фантастики — гоголевские мотивы в "чертовщине" и сатире на общество (как в "Мёртвых душах" или "Ревизоре"). Аллюзии на русскую драму, включая Гоголя.
- **Александр Грин**: В традиции затейливой прозы, романтическая альтернатива реальности (как в "Алых парусах"), но с мистикой.
- **Василий Аксёнов**: "Остров Крым" — параллель с альтернативной Россией без революции.
- **Андрей Лазарчук**: "Транквилиум" — влияние на sci-fi элементы в альтернативной истории.
- **Марина Степнова**: "Сад" — стилистические параллели в декоративной прозе.
- **Фёдор Сологуб**: Словесная вязь, декадентские мотивы.
- **Ефим Крыжановский**: Источники вдохновения в сюжетах рассказов Шарумкина.
- **Боэций**: Философская идея "подобие стремится к подобию" в контексте почитателей автора.
- **Оскар Уайльд**: Идея, что жизнь подражает искусству.
- **Хорхе Луис Борхес**: Роман как бесконечное примечание (ad infinitum), борхесианские лабиринты текстов.
- **Виктор Пелевин**: Шарумкин как нелюдимый автор, скрывающийся от мира (намёк на Пелевина).
- Плюс общие отсылки: К Льюису Кэрроллу (через Набокова), Николаю Федорову (воскрешение через детализацию), Пушкину и Гоголю в драматических аллюзиях.
В целом, эти аллюзии не просто "пасхалки", а часть структуры: книга требует внимательного чтения, чтобы выловить все нити.
----
На кого из исторических или современных вымышленных или реальных лиц может быть похож (с кого может быть списан) Шарумкин?
----
Конечно, давай разберёмся с Агафоном Шарумкиным — это один из самых загадочных персонажей в "Грифонах". Автор, Александр Соболев, в интервью подчёркивает, что в книге нет прямых прототипов для героев: он берёт лишь отдельные черты от реальных людей или вымышленных фигур, а остальное — плод воображения. Тем не менее, на основе рецензий, анализов и самого текста романа можно выделить несколько параллелей. Я опираюсь на литературные отсылки, биографические совпадения и интертекстуальные намёки. Разделю на реальных и вымышленных/исторических, чтобы было clearer.
### Реальные лица (современные или исторические писатели)
Шарумкин — культовый, скандальный прозаик, нелюдимый, исчезнувший бесследно, с эксцентричными взглядами и текстами, полными видений и метафор. Вот кто мог послужить источником вдохновения:
- **Владимир Набоков**: Самое сильное сходство. Шарумкин высокий, избегает интервью и публичности, как Набоков в эмиграции. Его проза с изысканными, "декоративными" описаниями (видения лошади вокруг молотильной машины) перекликается с набоковским стилем — сложным, игровым, с метафикшн-элементами. Плюс, тема "посмертного существования" через тексты, как в набоковских романах. Рецензенты отмечают, что весь роман Соболева написан "набоковским языком", так что Шарумкин — это как alter ego Набокова в альтернативной России.
- **Виктор Пелевин**: Нелюдимый затворник, скрывающийся от мира, — прямая параллель. Пелевин тоже редко появляется на публике, не даёт интервью, а его книги полны философских и мистических видений (как у Шарумкина). В рецензиях Шарумкина прямо называют "нелюдимым, как Пелевин". Это современный намёк на "культового" автора, чья биография окутана тайной.
- **Артур Хоминский**: Менее известный, но реальный русский абсурдист XX века, жертва соцреализма (не мог публиковаться, дата смерти неизвестна). Шарумкин тоже "исчез бесследно", как многие забытые литераторы той эпохи, репрессированные или маргинализированные. Это скорее общий типаж "потерянного" писателя Серебряного века или эмиграции.
Другие возможные черты: от эмигрантов вроде Ивана Бунина (скандальная репутация, тоска по "старой" России) или Джерома Сэлинджера (затворничество после славы), но это уже спекуляции, без прямых подтверждений в анализах.
### Вымышленные или мифические/литературные фигуры
Шарумкин часто трактуется как архетип "отсутствующего отца" или "таинственного творца", с отсылками к классике:
- **Одиссей (из "Одиссеи" Гомера)**: Классический прототип "исчезнувшего отца", которого ищет сын (Телемах). В романе Никодим — это Телемах, а Шарумкин — Одиссей, чьи следы теряются в мистике и приключениях. Рецензенты подчёркивают эту параллель: поиски оборачиваются эпосом с интригами и "слежкой" множества глаз.
- **Себастьян Найт (из "Истинной жизни Себастьяна Найта" Набокова)**: Вымышленный писатель, "живущий" через свои тексты после смерти/исчезновения. Шарумкин тоже существует mainly через свои рассказы и романы, а поиски — это "вычитывание" его жизни из литературы. Это метафикшн-отсылка, подчёркивающая, что Шарумкин "списан" с набоковских alter ego.
В целом, Шарумкин — это синтез: не копия кого-то одного, а коллаж из черт затворников, эмигрантов и мифических отцов.
Цитаты, впрочем, я все же присмотрел. Одну. Про Зайца.
Единственный друг Шарумкина! Этакий Гиреев из Расторгуева. Ну и т.д.
Вот и возможность оценить стиль.
На правах добросовестного, пусть и не точечного цитирования..
— «А у кого бы еще спросить?» — «У Зайца». Никодиму показалось, что он ослышался или что собеседник его вновь погрузился в тот недружелюбный настрой, с которым встретил его пару часов назад. Впрочем, недоумение разъяснилось почти мгновенно — речь шла о старинном отцовском знакомом, которого Краснокутский считал даже единственным его истинным другом, — Святославе Залковиче Зайце, балканце по происхождению, архивной крысе по профессии и бирюке по свойствам души. Был он в той же степени, что Шарумкин, склочен и нелюдим, так что быстрое и давнее их схождение хотя и объяснимо, но одновременно с этим и удивительно: приятельствовали они, кажется, с незапамятных времен их общей юности (равным образом, впрочем, теряющейся в тумане), хотя встречались, по словам Краснокутского, чуть ли не раз в несколько лет, проводя случайный вечер в почти безмолвной беседе, то есть, говоря прямо, тихо напиваясь из пузатой бутылки кальвадоса (до которого оба были большие охотники) в темном углу «Кунжутной жути» (которая в те давние времена называлась «Опять опята»). Жил он, по слухам, бобылем на каком-то подмосковном отшибе, чуть ли не в избе, появлялся в городе лишь ради визитов в архивы, где хотя и уважался за ученость, но встречаем был недружелюбно из-за скверного характера. Несколько лет назад, когда государство, повинуясь вдруг каким-то внутренним инстинктам, обратилось к ревизии собственного прошлого и начало историков, бывших до того в загоне, привечать и приголубливать, Заяц был обласкан одним из первых, после чего, полностью подтверждая свою репутацию, озлился, покусал, по выражению Краснокутского, руку, которая пыталась его покормить, и замкнулся еще более, выйдя в отставку из археологического института, где вел свой знаменитый курс «Между строк», расторг договор на издание монографии «Оборот и изнанка», сложил с себя полномочия члена всех ученых обществ, в которых состоял, и уединился у себя в вотчине.
Государство, будучи по складу характера существом женского пола, пуще всего было раздражено тем, что его дары оказались отвергнуты («как будто он покусал не руку, а вымя», по словам Краснокутского), добавив к добровольной аскезе Зайца кое-что и от себя — был он не то лишен какой-то пенсии, на которую имел право, не то от его наследных, не бог весть каких масштабных владений был по суду оттяпан какой-то, может быть, и не существенный внешне, но психологически болезненный кусок. Как это обычно бывает, Зайца в качестве пострадавшего от официальных властей попытались пригреть прогрессисты, до того державшиеся с ним неприязненно: паутинные ткани и цветные стеклышки его разысканий были столь же далеки от их угрюмой историософии «Россия — страна тысячелетнего рабства и ничего более», как от государственной бравурной розовощекой пропаганды. На их распахнутые объятия, попахивающие, впрочем, застарелым потом, он отреагировал сперва обычным для себя образом, а именно (фигурально выражаясь) свернулся в клубок и притворился дохлым, но вскоре ожил и настороженно принюхался. С тех пор он не то чтобы вступил с ними в коалицию, но как-то исподволь стал считаться одним из сочувствующих освободительному движению. Проявив несвойственную им осторожность, прогрессисты не спешили использовать его имя, но старались окутать его почтительной заботой, искусно подогревая свежее еще чувство обиды. На предложение вести колонку в оппозиционной газете или выступать («тема любая, абсолютно по вашему выбору») на их собственной радиостанции он ответил вежливым, хотя и решительным отказом, но, тоскуя по ораторским впрыскам дофамина, согласился время от времени читать лекции в так называемых народных клубах. Первая из них, посвященная выявлению и изгнанию колдуна в архангельской деревне XVII века, была встречена аудиторией невежливым недоумением (простые души, привыкшие, что Россия здесь должна проклинаться и позориться со второго слова, долго не могли взять в толк, что такое несет этот витиеватый господин). Зато к следующей, о которой пришлось уславливаться долго и особо, коноводы приготовились, наполнив зал партийной клакой, поднаторевшей на диспутах и устроившей ошеломленному Зайцу овацию, подобия которой он не видал и в родном институте. Ныне в издательстве, которое молва накрепко связывала с запрещенной компартией (что косвенным образом подтверждалось обилием встававших на его защиту высокооплачиваемых адвокатов, вертких и скользких, как угри в сюртуках), напечатана была его очередная, первая после долгого перерыва, монография «Схедограф», за которую ему завтра, торжествующе закончил Краснокутский, будут вручать премию. Именно там Никодиму и должен был представиться единственный шанс познакомиться с Зайцем и его опросить — ибо, несмотря на все его внешнее потепление, пробиться к нему другим способом будет несопоставимо труднее. «А как попасть на вручение?» — спросил Никодим, которому сразу представилось что-то вроде красно-бархатной лестницы в Каннах, по которой под аплодисменты прыгает со ступеньки на ступеньку крупный белый грызун с розоватыми ушами. — «Я тебя проведу. Заезжай за мной около четырех». На том и порешили.
Единственный недостаток у Соболева отметил. Косячок. Слишком развернутые однородные перечисления.
Или с кем-то его спутал. Или это вообще не баг, а фича.
Отдельно интересный портрет Зайца (от другого Черного Зеркала)
no subject
Date: 2026-01-11 10:08 am (UTC)*такое лирическое настроение слагать стихи и петь их строки*
Приведенная цитата показалась какой-то тяжеловесной по сравнению с текстами Пелевина. Пробираешься по буквам словно по торосам. Льдинки так и скрипят на зубах.
Здоров ли ты?! Обычно зимой тянуло читать, когда болеешь. В здоровое время суток прогулки по заснеженному лесу на лыжах, катание с горы и пробежки с лопатой в снежных лабиринтах, если тебе знакомо сие развлечение.
Прекрасного дня!😘
no subject
Date: 2026-01-11 10:13 am (UTC)Готовлюсь к трудовым будням)(((
Сейчас купил в магазине сдобных булочек, *внезапно*. Буду пить с ними чай (почему-то именно чай - черный и крепкий хочется))
Спасибо! Тебе тоже!
no subject
Date: 2026-01-11 10:20 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-11 10:26 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-11 10:40 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-11 10:43 am (UTC)Но спасибо за мысль, - надо проверить!
no subject
Date: 2026-01-11 10:27 am (UTC)Сегодня снова попробую сделать)
А мне подарили чай (в пакетиках) summertime
Не знаю, что в этих пакетиках внутри, но чай получается такой живительный !
)))
Сегодня столько солнца! Хочется всех любить!
❤️
no subject
Date: 2026-01-11 10:28 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-11 10:29 am (UTC)В моей землянке похожий на диване устроился )) тоже в очках и с книгой!
no subject
Date: 2026-01-11 10:33 am (UTC)Зайц (книжный) - тот еще перец
Но книжка эта - Грифоны - она действительно интересная, непростая. Астре упомянул, потом решил пост сделать - попробуй, необычный у нее букет